mayak_parnasa (mayak_parnasa) wrote,
mayak_parnasa
mayak_parnasa

Category:

Не бывает виртуальных музеев.

Нашли мы тут очень интересное интервью с профессором Александром Дриккером и предлагаем ознакомиться с его взглядом на музейное дело.

Профессор Александр Дриккер по образованию «естественник»: выпускник кафедры квантовой радиоэлектроники ЛИТМО, окончил аспирантуру Института проблем передачи информации АН СССР. Музейное дело он поддерживает с технической стороны: Александр Самойлович — ведущий научный сотрудник отдела компьютеризации Русского музея.

Однако докторская учёная степень у профессора — в области культурологии, и из всех курсов, которые он читает на кафедре музейного дела Института философии СПбГУ, самый любимый — вполне гуманитарный — «Социальная психология искусства».

Александр Самойлович, кажется, в музейном деле борются две тенденции: привлечь в музей широкие массы и, напротив, не поступиться традициями.

— Музейный бум начался в Америке. Сразу после Второй мировой войны. Культурологи связывали это с тем, что человечество вошло в новую эру культуры. И с того момента количество музеев увеличивается в геометрической прогрессии: посетителей музеев в Англии больше, чем футбольных болельщиков; музеи Франции по количеству посетителей давно обогнали театры.

Но мне представляется, что это не имеет никакой связи ни с любовью к искусству, ни с познавательным инстинктом.

Это демократический тренд: у людей стало больше свободного времени и денег. Приехал человек в другую страну: что ему делать? Вкусно поесть либо пойти в музей. Людей, которые приезжают в чужой город или страну прицельно и знают, что именно хотят посмотреть в тамошнем музее, — очень мало. А в целом туристов — сотни миллионов, и все они идут в музеи, которые сегодня включились в культурную индустрию.

И музеологи, кураторы современного искусства, этот процесс активно подогревают, поскольку тут и престиж, и материальная заинтересованность. Но мне кажется, что для музея это порочно. Музей не предназначен для того, чтобы в него ходили толпы. Владимир Дукельский, ведущий научный сотрудник лаборатории музейного проектирования Института культурологии в Москве, дал, на мой взгляд, самое лучшее определение музея: это общественное место для одиночества.

Музей — для того, чтобы человек общался с прекрасным, а общаться с прекрасным можно только наедине. Но музей стал такой развлекаловкой, появилась модная тема — современное искусство в музее.

— Вы противник этого?

— К чёрту! Современное искусство не может быть в музее! Музей — это место, где собирают памятники. Нельзя взять что-то сегодняшнее и заявить, что это памятник. Современного искусства сколько угодно, а традиционные музеи, по-моему, должны держаться на том, что есть только у них и больше ни у кого.

Но — такого положение вещей: вот и в Эрмитаже проходит фестиваль современного искусства «Манифеста 10».

— Ну, так это же развитие музеев, эволюция такая.

— Я впервые пришёл в Русский музей пятьдесят лет назад, здесь работала моя мама, а когда я пришёл сюда работать в 1987 году — это уже был иной музей. Но и тогда там было около 500 сотрудников, все друг друга знали. Сегодня — 2,5 тысячи человек, это целое предприятие.

Раньше в музеях было всего несколько подразделений: хранение и учёт, реставрация, фонды. Теперь первый этаж музеев занимают отделы маркетинга, связей с общественностью, менеджмента. Может, маркетинг — это и хорошо, но мне этого не оценить.

В начале 1990-х приезжал к нам в музей один специалист из Вашингтона, проводил семинар. И вот он говорит: «Представьте себе, сидите вы в своём музее и вдруг видите, что по улице проходит группа туристов. Что вы должны сделать?» Никто не мог ответить. А он: «Вы должны выпрыгнуть в окно, схватить их и воодушевлённо зазывать: “Пойдемте, вы увидите самое прекрасное в мире!”»

Ну, такой американский подход: всё нужно продать — швейную машинку, штаны, билет в музей. И не важно, нужна ли человеку ваша швейная машинка или музей. Но Америка в ХХ веке определила всё, и очень хорошее, и плохое, так что сейчас этот «американский» подход доминирует.

— Конечно. Музеям ведь приходится и самим зарабатывать.

— Деньги — великое изобретение, но как критерий они очень плохи. За деньги, как известно, чего только ни сделаешь.

Вот оперный театр: да одно освещение в нём столько стоит, что не сможет он сам себя окупить. Культура не может заработать сама, только государство может дать денег. Либо культуре придётся продаваться какому-нибудь производителю жевательной резинки.

И, честно говоря, мне кажется, что в музеи людей нужно бесплатно пускать. Или за символическую плату.

— Вы — «технарь», «естественник» по образованию, но ушли в гуманитарную сферу...

— Мой приятель, москвич, доктор философских наук, всё спрашивал: «Слушай, а что это вас так много попёрло в гуманитарную сферу? У вас, наверное, в физике не очень хорошо получается?» Я ему отвечаю: «Ты совершенно прав!» Хотя был не из последних.

— Но всё-таки техника и музейное дело у вас слились — в Русском музее вы занимаетесь компьютеризацией, один из ваших курсов в СПбГУ называется «информационные технологии в музее».

— Я специалист по теории информации, так что могу применить свои знания и физические, и гуманитарные.

Много лет я занимался информационными технологиями, даже был вице-президентом компьютерной ассоциации, но по прошествии 25 лет пришёл к выводу, что технологии — просто инструмент. Очень полезный и важный, как автоматическая ручка или телефон, но не более того.

Вот была весной конференция «Виртуальный музей»… Да нет никакого виртуального музея!

Ведь для чего человек ходит в музей: за эмоциональными переживаниями. Человеческое сознание формировалось миллионами лет, и формировалось в предметном мире, так что когда вы приходите в музей, то вы не только на «Мону Лизу» любуетесь: на вас действует атмосфера, интерьер, люди, которые вам, например, обзор заслоняют. Есть светлое пятно сознания, в нём — «Мона Лиза», и есть огромная периферия, которая видится смутно, но она очень важна для целостного впечатления.

Или репродукция: это сегодня она цветная, а ещё в начале ХХ века репродукции в основном были чёрно-белые. Они могли что-то дать зрителю? Да, если у него есть определённый опыт, память восприятия. Я, к примеру, во Флоренции никогда не был, Давида Микеланджело видел только в виде копии — ту, которую Цветаев сто лет назад заказал в Германии для Пушкинского музея. Но Давид — одно из любимых моих произведений искусства, и каждый раз, бывая в Москве, захожу с Давидом повидаться.

— И то, что это копия, не мешает?

— Это качественная копия. Тонированный гипс наверняка проигрывает оригиналу, мрамору, но я убеждён, что немногие знатоки сходу распознают его. А если Давида оцифровать — боюсь, такая копия проиграет оригиналу в тысячи раз. Как учебное пособие, на лекциях, на семинарах — пожалуйста, но как самостоятельный жанр — пока перспективы не просматриваются, виртуальные экспонаты — обольщение.

Человек так создан, что предметы не заменишь картинкой.

Или когда на экран монитора выводят какой-нибудь «вход в картину», в поленовский дворик... Ну что это такое?! А почему бы не дописать тогда «Евгения Онегина»?

— Это ведь игра.

— У игры есть пределы. Хочешь играть — играй, но не трогай классику. Никому не придёт в голову дописать Канта, что-нибудь про категорический императив.

Теоретики говорят, что совсем скоро на хрусталик глаза можно будет вживить чип, с которого будут проецироваться все произведения искусства, и мы сможем хоть лежа на диване эти шедевры рассматривать. Действительно, прогресс технический движется неумолимо. Эрмитаж сейчас делает новый сайт, хотя и прежний был, на мой взгляд, лучшим в мире музейным сайтом. Но даже самый прекрасный сайт с самой прекрасной виртуальной экскурсией в лучшем случае может сравниться с самым неудачным проходом по реальному музейному залу.

— Странно слышать это от профессора кафедры музейного дела, тем более владеющего компьютерными технологиями.

— Мне как раз музееведение как таковое не нравится. Мне кажется, что главное — это музей. Вот это у меня вызывает восторг и преклонение. А музееведение — социальный инструмент. Для кого пишут художники? Для художников. Для кого пишут писатели? Для писателей. Но как бы существовало искусство, ведь никто бы денег на него не давал? И к искусству стали привлекать внимание непосвящённых.

Искусствоведение, вообще говоря, — профессия сомнительная. Искусство существовало веками без всякого искусствоведения. И музееведения не было, хотя музеи существуют давно. Искусствоведение появилось, когда в искусстве начался кризис, а сейчас развивается музееведение — так что это тоже, думаю, признак кризиса. Появляются разговоры, формализм, рассуждения о картине: хотя что тут скажешь? Произведение искусства непереводимо; если о нём можно рассказать — зачем рисовать? Даже Дали при своей авантюрности говорил, что Веласкес был молчалив — всё, что ему нужно было сказать, он говорил кистью. А мы — мы говорим слова, потому что не умеем говорить кистью.

Вопросы задавала Александра Шеромова.


Источник.

Поддержи авторов - Добавь в друзья!
Tags: интересное
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments