mayak_parnasa (mayak_parnasa) wrote,
mayak_parnasa
mayak_parnasa

Categories:

Блок, Брюсов и Цветаева — чиновники.

Кому из литераторов Серебряного века пришлось пойти на госслужбу.

Ты ль это, Блок? Стыдись! Уже не роза,
Не Соловьиный сад,
А скудные дары из Совнархоза
Тебя манят.


Корней Чуковский.
Петроград в 1919 году.

Нет, клянусь, довольно Роза 
Истощала кошелек!
Верь, безумный, он — не проза,
Свыше данный нам паек!
Без него теперь и Поза
Прострелил бы свой висок.


Александр Блок.

Такой обмен шуточными экспромтами на злободневную тему состоялся между Чуковским и Блоком в декабре 1919 года, в пору их сотрудничества в издательстве «Всемирная литература». Адресатом посланий был Давид Левин — заведующий хозяйственно-техническим отделом издательства «Всемирная литература» (в прошлом — ведущий критик либеральной кадетской газеты «Речь»).

За ироничным «свыше» в стихотворении Блока скрывается горькая истина первых послереволюционных лет: получить паек можно было, только устроившись на государственную службу.

1. Марина Цветаева.
Марина Цветаева c дочерью Ариадной. Москва, 1916 год.

После революции литературный труд перестал быть источником хоть сколько-нибудь существенного заработка. Марина Цветаева, оставшаяся в голодной Москве с двумя детьми, с горечью писала, что 45-минутное ее выступление на литературном вечере устроители оценили в 60 рублей. Это вызвало гневную отповедь Цветаевой:

«60 руб. эти возьмите себе — на 3 ф. картофеля (может быть, еще найдете по 20 руб.!) — или на 3 ф. малины — или на 6 коробок спичек, а я на свои 60 руб. пойду к Иверской, поставлю свечку за окончание строя, при котором так оценивается труд».
«Так», однако, оценивался не любой труд — за работу в банке, в архиве или в канцелярии можно было получить жалование или продовольственный паек, которые позволили бы прокормить себя и семью. Революция сделала службу неотъемлемой частью биографии почти для всей интеллигенции — это стало единственным способом выживания в новых условиях.

Конечно, в выгодном положении оказывались те, кто получал возможность трудиться «по специальности» — в организациях, имеющих просветительскую или культурную направленность. Однако для получения такого места нужно было иметь подходящие связи, а если их не оказывалось, хороша была любая работа.

Так, Марина Цветаева, прослужившая на государственной службе почти полгода (с осени 1918 года по весну 1919-го), попала туда по протекции своего «квартиранта» — коммуниста Б. Г. Закса, работавшего тогда в Наркомате финансов. Благодаря его помощи в ноябре 1918 года Цветаева поступила на работу в Народный комиссариат по делам национальностей (Наркомнац). Как писала в своих мемуарах Цветаева, на выбор ей было предложено также место в банке, которое она, впрочем, отвергла как уж совсем для себя безнадежное.

Примечательная деталь времени — в анкете, которую Цветаева заполнила при устройстве на работу, в графе «Прежняя служебная деятельность» значится: «Отзывы о книгах в журнале „Северные записки“». Никакой критики Цветаева в то время не публиковала (да и не писала!), в журнале «Северные записки» печатались лишь подборки ее стихов и перевод французского романа — но, очевидно, ей (или ее консультанту при заполнении анкеты — Заксу) критическая деятельность показалась более «благонадежной», чем литературная.

Цветаева была назначена «помощником заведующего русским столом», в ее обязанности входило составление «архива газетных вырезок»: «…Излагаю своими словами… отчеты о военнопленных, продвижение Красной Армии и т. д. …Потом наклеиваю эти вырезки на огромные листы. Газеты тонкие, шрифт еле заметный, а еще надписи лиловым карандашом, а еще клей, — это совершенно бесполезно и рассыпется в прах еще раньше, чем сожгут».

В конце апреля 1919 года эта бессмысленная и тягостная для Цветаевой служба прекращается вместе с хоть сколько-нибудь регулярным источником доходов. До отъезда за границу — к мужу — остается еще три года, но уже следующую голодную зиму — 1919–1920 годов — младшая дочь Цветаевой, трехлетняя Ирина, не переживет.

2. Андрей Белый.
Москва во времена военного коммунизма. Приблизительно 1919 год.

Несколькими месяцами раньше (в августе 1918 года) начал свою первую службу в качестве помощника архивариуса Андрей Белый. Устроиться на работу ему помогло поданное по совету друзей прошение на имя Дмитрия Цветаева — дяди поэтессы, в то время управляющего Московским архивом Комиссариата юстиции. Однако служба его на этом месте оказалась недолгой: возглавлявший в то время архивное дело в РСФСР Давид Рязанов не утвердил Белого в должности штатного сотрудника. В сентябре 1918 года Белый поступает на новую службу — на этот раз не в государственное учреждение, а в общественную организацию, обладающую, однако, большим могуществом и обеспечивающую своим сотрудникам жалованье, — в Пролеткульт. Вняв уговорам друзей и собственным просветительским устремлениям, Белый оказался между молотом и наковальней. Сам он вспоминал позднее, что его связь с кружком пролетарских поэтов «подвергалась всяческому осмеянию, клевете»: «Одни видели в ней лишь „службу начальству“, другие — коварную агитацию „буржуазного специалиста“, деморализующего стихию пролетарской культуры…»

Действительно, несмотря на то что служба была единственным возможным источником дохода для писателя, находились и те, кто воспринимал ее как жест поддержки большевиков. Так, именно о службе в Пролеткульте со свойственной ему резкостью высказывался Иван Бунин:

«Подумать только: надо еще объяснять то тому, то другому, почему именно не пойду я служить в какой-нибудь Пролеткульт! Надо еще доказывать, что нельзя сидеть рядом с чрезвычайкой, где чуть ли не каждый час кому-нибудь проламывают голову, и просвещать насчет „последних достижений в инструментовке стиха“ какую-нибудь хряпу с мокрыми от пота руками! <…>
Это ли не крайний ужас, что я должен доказывать, например, то, что лучше тысячу раз околеть с голоду, чем обучать эту хряпу ямбам и хореям!»
Именно это и делал Белый вплоть до августа 1919 года, читая в Пролеткульте два основных курса — «Стиховедение» и «Теорию художественного слова».

Продолжая остро нуждаться, в ноябре 1918 года Белый, не оставляя службы в Пролеткульте, поступает также на службу в Театральный отдел Наркомата просвещения, сокращенно — ТЕО Наркомпроса, где его непосредственной начальницей становится О. Д. Каменева — родная сестра Л. Троцкого и первая жена Л. Каменева. Белый назначается заведующим научно-теоретической секцией отдела. Ему поручено разработать проект программы Театрального университета — проект был разработан, одобрен, но так и не реализован. Вскоре переутомленность и неприятие политики, проводимой Каменевой, вынуждают Белого уйти из ТЕО и погрузиться в дела еще одной общественной организации — Вольфилы (Вольной философской ассоциации), основным деятелем которой был Иванов-Разумник. Андрей Белый, избранный председателем совета Вольфилы, ведет в ней активную лекционную работу, однако полноценно посвятить себя деятельности этой организации ему мешали постоянные разъезды между Петроградом и Москвой. Работа в Москве не отпускала — вначале Пролеткульт, а потом Отдел охраны памятников старины Наркомпроса давали ему единственный надежный заработок.

Разрываясь между разными работами и разными городами, Белый уже в конце 1919 года задумывает отъезд за границу, осуществиться которому предстоит только в конце 1921 года. За это время именитый поэт и теоретик символизма Андрей Белый, автор нескольких поэтических сборников и романа «Петербург», успеет поработать еще в одном новом месте — помощником библиотекаря в петроградской библиотеке Наркоминдела.

3. Николай Гумилев.
Николай Гумилев, Зиновий Гржебин и Александр Блок в Петрограде. 30 марта 1919 года.

В 1920 году было учреждено Петроградское отделение Всероссийского союза поэтов. Формально главой отделения был избран Блок, на следующих выборах эта должность перешла к Гумилеву.

Помимо председательства в Союзе поэтов, Гумилев работал в организованном Горьким издательстве «Всемирная литература», читал лекции в Институте живого слова, литературной студии Дома искусств, преподавал в литературных студиях Балтфлота, Пролеткульта и в 1-й Культурно-просветительной коммуне милиционеров. По поводу лекций Гумилева милиционерам пушкинист Николай Лернер тогда же сочинил экспромт:

Широкий путь России гению
Сулят счастливые ауспиции.
Уж Гумилев стихосложению
Китайцев учит из милиции.


Гумилев не скрывал своих монархических взглядов и часто на публике бравировал ими. Например, любил зачитывать отрывок из своего стихотворения «Галла»: «Я бельгийский ему подарил пистолет / И портрет моего государя», что иногда заканчивалось потерей служебного места. Поэт Николай Оцуп вспоминает такой эпизод:

«Рассказывали, что на лекции в литературной студии Балтфлота кто-то из сотни матросов в присутствии какого-то цензора-комиссара спросил Гумилева:
— Что же, гражданин лектор, помогает писать хорошие стихи?
— По-моему, вино и женщины, — спокойно ответил гражданин лектор.
Тем, кто знает сложное поэтическое мировоззрение Гумилева, конечно, ясно, что такой ответ мог иметь целью только подразнить „начальство“.
<…> По окончании лекции комиссар попросил Гумилева прекратить занятия в студии Балтфлота».

3 августа 1921 года Гумилев был арестован по подозрению в участии в заговоре «Петроградской боевой организации В. Н. Таганцева». До сих пор доподлинно не установлено, был ли Гумилев причастен, полностью или частично, к этому делу или нет, однако, по всей видимости, слава о неблагонадежности поэта и его эпатирующих пролетарскую мораль выступлениях уже была распространена среди сотрудников ЧК. В ночь на 26 августа поэт был расстрелян. В период следствия, однако, пролетарские слушатели его лекций приходили в ЧК и ходатайствовали за него.

4. Иванов-Разумник.
Разумник Васильевич Иванов-Разумник с детьми: сыном Львом и дочерью Ириной. 1910-е годы.

Драматично сложилась и послереволюционная госслужба Иванова-Разумника (настоящее имя — Разумник Васильевич Иванов). С осени 1918 года литератор работал в научно-теоретической секции Театрального отдела (ТЕО) Наркомпроса, с 1919-го по 1924-й был ведущим деятелем Вольной философской ассоциации (Вольфилы). В 1921 году Иванов-Разумник становится председателем совета Вольфилы, сменив на этом посту Андрея Белого. Однако спокойную трудовую деятельность нарушил внезапный арест в феврале 1919 года. Иванову-Разумнику, активному стороннику левых эсеров, инкриминировалось участие в «заговоре левых эсеров» (по этому же делу были допрошены Блок, Замятин, Ремизов, Венгеров и другие), однако после двух недель следствия литератор был выпущен за отсутствием состава преступления.

Горячий сторонник революции, в 1920-е годы Иванов-Разумник полностью разочаровывается в ней, уходит от общественной деятельности в работу по составлению и комментированию собраний сочинений для «Издательства писателей в Ленинграде» (будущее издательство «Советский писатель»), где подготавливает шеститомник Салтыкова-Щедрина (1926–1927) и 1–7-й тома Собрания сочинений Блока (1929–1933). В это время начинается новая волна арестов Иванова-Разумника (с 1933 по 1937 год его арестовывали
4 раза) — корректуру пятого тома Блока литератор читал уже в тюрьме.

О годах заключения сам литератор впоследствии подробно напишет в мемуарных очерках «Писательские судьбы»:

«Обвинения?
1. Был „идейно-организационным центром народничества“ (обвинение 1933 года).
2. Продолжал после ссылки „контрреволюционную деятельность“ в Москве, проживая в Кашире (обвинение 1937 года).
3. Покупал в 1921 году берданку, подготовляя вооруженное восстание против советской власти (обвинение 1937 года).
4. На втором Съезде Советов, в апреле 1918 года, произнес антибольшевистскую речь и „был стащен за ногу с кафедры одним из возмущенных коммунистов, ныне готовым подтвердить свои слова на очной ставке“ (обвинение 1938 года).
<…> Само собой понятно, что берданки я никогда не покупал („и как это вы не понимали, что нельзя же берданкой бороться с танками!“ — играя в наивность, удивлялся следователь); на Съезде Советов вообще не был (хотя достоверный лжесвидетель и стащил меня там за ногу с кафедры; „контрреволюционная деятельность“ моя в Кашире и Москве заклю­чалась, очевидно, в комментировании большого тома (40 печатных листов) для Государственного литературного музея в Москве — „Письма Андрея Белого к Иванову-Разумнику 1912–1932 гг.“».
В 1939 году Иванов-Разумник был освобожден «за прекращением дела» и по заданию Государственного литературного музея занимался розыском и описанием архивов русских писателей. Осенью 1941 года в Пушкине попал в зону оккупации, весной 1942-го вместе с женой был выслан в лагерь для перемещенных лиц под Данцигом. После освобождения в Советский Союз не вернулся.

5. Александр Блок.
Блок (второй справа) в составе Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. 1917 год.

Блок так же, как и остальные его коллеги по литературному цеху, был поставлен революцией перед необходимостью служить, чтобы кормить себя и семью. Однако его отношение к службе в первые дни после Октября было иным: он искренне верил в возможность «музыкального соглашения» между интеллигенцией и большевиками.

В начале января 1918 года газета «Петроградское эхо» задала ряду видных литературных и общественных деятелей вопрос: «Может ли интеллигенция работать с большевиками?» Блок ответил на него однозначно: «Может и обязана». Однако служба, начавшись по идейным мотивам, вскоре стала для него необходимостью, зачастую почти невыносимой. Мало того, прокормиться можно было, только работая сразу в нескольких местах. В записных книжках Блока регулярные сетования на бедственность положения («Ни пищи, ни денег») соседствуют с не менее отчаянными жалобами на бесконечность и утомительность заседаний: «Как я устаю от бессмысленности заседаний!» И было от чего устать: зачастую заседания в разных секциях, редколлегиях и союзах сменяли друг друга почти без перерыва — благо, некоторые из них находились в соседних помещениях, да и их сотрудники во многом пересекались. К тому же мемуаристы отмечают крайнюю добросовестность Блока по отношению к выполнению своих служебных обязанностей. «Он не пропускал ни одного заседания… ему приходилось входить в разные мелочи и заботиться о дровах для Союза и хотя бы единовременных пайках в помощь нуждающимся членам и посещать собрания», — вспоминала Н. Павлович.

Вот полный перечень организаций, в деятельности которых принимал участие Блок:

— Комиссия Наркомпроса по изданию русских классиков;
— ТЕО (Театральный отдел) Наркомпроса;
— издательство «Алконост» — с весны 1919 года Блок избран членом редколлегии журнала «Записки мечтателей», издаваемого «Алконостом»;
— Большой драматический театр — председатель режиссерского управления;
— Вольфила — член-учредитель;
— издательство «Всемирная литература»;
— Профсоюз деятелей художественной литературы;
— Петроградское отделение Всероссийского союза поэтов — председатель и один из организаторов;
— «Издательство З. И. Гржебина» (там Блок подготовил к изданию том стихотворений Лермонтова, написал к нему предисловие и участвовал в разработке серии «Сто лучших русских книг» — аналога «Всемирной литературы» на русском материале).

Несмотря на неизменную добросовестность в исполнении своих обязанностей и даже периоды энтузиазма в отношении той или иной деятельности на службе новой власти (а таковые, по мнению биографов поэта, безусловно, были — особенно близка была Блоку его театральная деятельность и в репертуарном отделе ТЕО, и на посту председателя директории БДТ), гнетущее ощущение от безрезультатности этой деятель­ности, отнимающей все силы и не оставляющей времени для творчества, сопутствовало всем годам службы Блока. «Что-нибудь одно: или быть писателем, или служить», — вспоминала слова поэта его тетка, Мария Бекетова.

6. Валерий Брюсов.
Раздача еды рядом с Брянской железнодорожной станцией. Москва. Приблизительно 1919 год .

По утверждению свояченицы Брюсова Брониславы Рунт, «ни одного дня, ни одного часа в дореволюционной России Валерий Яковлевич нигде не служил». Послереволюционная общественная ситуация, однако, заставила мэтра старших символистов поступиться своими принципами.

Если составлять перечень государственных учреждений, в которых успел (вплоть до смерти в 1924 году) отметиться Брюсов, то получится весьма впечатляющий список:

— с 1917 по 1919 год возглавлял Комитет по регистрации печати (с января 1918 года — Московское отделение Российской книжной палаты); после 1919-го его сменил Владислав Ходасевич;
— с 1918 по 1919 год заведовал Московским библиотечным отделом при Наркомпросе;
— в 1919 году работал в Госиздате;
— с 1919 по 1921 год был председателем президиума Всероссийского союза поэтов (в качестве такового руководил поэтическими вечерами московских поэтов различных групп в Политехническом музее);
— с 1921 года заведовал литературным подотделом Отдела художественного образования при Наркомпросе (кратко — ЛИТО), был членом Государственного ученого совета, профессором МГУ;
— в 1921 году по предложению Луначарского организовал Высший литературно-художественный институт (ВЛХИ) и до конца жизни оставался его ректором и профессором;
— с конца 1922 года стал заведующим Отделом художественного образования Главпрофобра;
— являлся членом Моссовета и ездил туда и в ЛИТО на реквизированном Моссоветом извозчике.

Бурная послереволюционная деятельность старшего символиста на ниве госслужбы была, безусловно, во многом вынужденным шагом, поскольку Брюсову надо было содержать семью (жену и племянника, отданного семейству Брюсовых на воспитание). С другой стороны, со временем (после 1918 года) поэт признал новую власть, почувствовав за ней «силу» (в 1920 году он даже вступил в коммунистическую партию), и его природный талант к широкой общественной деятельности раскрылся здесь заново.

Усердие поэта в отношениях с новой властью тем не менее иногда выливалось в абсурдные предприятия. Так, в 1921 году Брюсову пришлось совмещать должность заведующего ЛИТО и ректора ВЛХИ со службой в Гуконе (Главном управлении по коннозаводству), где поэт прилежно занимался составлением программы по образованию местных работников и писал статьи в «Вестнике коннозаводства и коневодства». Ироничный Ходасевич рассказывает, что, находясь на этой должности, Брюсов не только «честно трудился», но «даже, идя в ногу с НЭПом, выступал в печати, ведя кампанию за восстановление тотализатора».

Несмотря на все рвение Брюсова, он все же оставался для новой власти по преимуществу «буржуазным поэтом», что отчетливо понимал и сам. Все чаще активная деятельность мэтра держалась не только на его неукротимом энтузиазме, но и на морфине (затем — героине). В итоге 9 октября 1924 года Брюсов умер от воспаления легких, которое во многом усугубилось пристрастием к наркотикам.

Единственным по-настоящему звездным часом для Брюсова стал 1923 год, когда по случаю его 50-летия Совнарком Армении в благодарность за долгий труд поэта по переводу армянской литературы вынес постановление о присвоении ему почетного звания «Народный поэт Армении».

Подготовили Мария Боровикова и Александра Чабан.

Источник.

Поддержи авторов - Добавь в друзья!
Tags: интересное
Subscribe

Posts from This Journal “интересное” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments